Для кого брех – серьёзный аргумент

Что называют брехом? Для человека (обычно) – это ситуация, когда его облаивает собака, совершенно ни за что, абсолютно не по делу и когда в этом деле она однозначно не права и её лай ничего не значит. Однако с точки зрения собаки всё совсем по-другому.

В собачьем мире нет понятия «брех» в том смысле, в каком оно присутствует в человечьем. Там есть понятия гавканье и тявканье. Гавканье – это лай по делу, означающий заявление типа «я тебя могу порвать», подразумевающееся соответствующим реальному раскладу сил. А тявканье – это такое же заявление, только не соответствующее. И вот в разбирательствах, где гавканье, а где тявканье, вся собачья правда и заключается.

Это для человека помимо понятий «могу порвать» есть уточнения «…и буду прав», или «…и будешь не прав!». В собачьем мире таких понятий (грубо говоря) нет. Там есть только «могу», и «не могу». И если можешь – значит, имеешь право на то, что можешь, а если нет, то нет. А поскольку порвать другого может только кто-то один из двух, значит, другой автоматически не прав, ибо не соответствует тому, на что претендует (всё просто – называется право сильного). И вот лай собак (друг на друга) и есть попытки объяснить, кто что может, а кто что нет.

В рамках выяснений лаем стороны демонстрируют свою силу, грозность, решительность, и прочие качества, необходимые для победы. И кто оказался более убедителен, тому победа как бы и должна засчитаться (если лаем всё должно и ограничиться). Но поскольку бывает, что кто-то один заведомо знает, что слабее, но всё равно лает (потому, что на своём дворе), начинается информационная война, в рамках которой тот, кто гавкает, пытается доказать свою правду, а тот, кто тявкает, убедить всех в своих заявлениях. И если предположить, что в собачьем сознании есть понятие «брех», то распространяется оно (наверное) исключительно только на тявканье, а гавканье брехом быть названо не может, т.к. является правдой. И поскольку другой правды в собачьем понимании нет, а свято место пусто не бывает, оно как бы и занимает это место.

Когда собака облаивает человека, она может гавкать, может тявкать, и соответственно этому по собачьим понятиям является правой или не правой. Но для человека это всё равно является брехом, т. к. воспринимается заявлением, что она что-то может сделать, правоту чего не доказала. И вот это несоответствие понимания в рамках человечьей логики и делает её заявление брехом. Только собаке не понять.

Аналогичным образом бывает и в человечьих разбирательствах между собой, где одна сторона живёт по понятиям права сильного (называется борзость), а другие по более сложным понятиям. Поведение первых в данном случае строится по аналогичному принципу, просто перенесённому на уровень человеческой деятельности.

Если интересы пересекаются и взгляды не совпадают, борзые начинают наезжать на оппонента оскорблениями и угрозами. И делают это в первую очередь не потому, что их чем-то сильно разозлили (хотя разозлиться за ними не заржавеет), или других аргументов нет (хотя и это тоже часто имеет своё место), а потому, что им надо показать свою силу. И вот такой наехал на оппонента оскорблениями – это должно говорить о том, что он, наверное, очень крутой, раз имеет обыкновение так себя вести. И если он оказался более грозным, чем оппонент, он (по его понятиям) прав. Аргументировать без оскорблений и угроз он не может, потому, что тогда его позиция потеряет ту смысловую составляющую, которая держится именно на них. И без них он не может так же потому, что тогда придётся доказывать в рамках другой логики, а её он не понимает, не любит, не знает, и знать не хочет (ну или наоборот знает, что там он свою правоту не докажет, и потому избегает). И потому он толкает свои заявление в том формате, каком считает их правдой, а для оппонента это называется «всё равно ты брешешь!».

В силу такого подхода различается и само отношение к оскорблениям. Если интеллигентный человек кого-то обзовёт дураком (довести можно любого), то это будет означать на его языке «Я тебя так называю, потому, что не вижу смысла с тобой больше общаться. И этим словом я объясняю, что я выхожу из дискуссии, и почему я это делаю. Ну а ты можешь оставаться при своём мнении – для меня оно больше ничего не значит…». Для привыкшего же жить по праву сильного это означает, наоборот, приглашение к дискуссии, в рамках которой они должны выяснять, кто дурак, а кто нет, при помощи остального арсенала более грозных выпадов. Так что здесь опять намечается несостыковка в понимании, кто и что доказывает.

Часто бывает, что некоторые изображают грозность при помощи оскорблений не потому, что они реально сильные, а потому, что уверенны в том, что это проверить не получится. В рамках этого у них получается информационная война с другими борзыми по вопросу, чьи заявления реальны, а чьи нет.

Война с точки зрения живущих по более сложным понятиям достаточно бессмысленная, так как в ней отсутствуют средства объективного определения правоты одной из сторон. Это у других есть общепринятые правила логики, по которым можно судить об обоснованности приводимых доводов. В войне живущих по праву сильного таких критериев нет, поэтому каждый толкает свои правила, по которым доказывается его правота. Доказывать правильность своих правил ничем не остаётся, кроме как новыми оскорблениями, и круг идёт на новый виток. Поэтому закономерно получается, что обычно у них никто никому ничего не доказывает, и стороны расходятся, официально оставаясь каждый при своём.

Заведомая несостоятельность такого подхода понятна кому угодно, только не им, потому, что другому смыслу в их мире места нет, а признавать бессмысленность того, что выбрали, никому не нравится. И вся эта информационная война эта есть не что иное, как поиск правды для тех, кому важно соответствие по этому вопросу, только это понятие правды не соответствует понятию правды для тех, кто живёт по другим принципам. И когда живущие по разным принципам начинают разбираться по вопросу, за кем правда, взаимопонимание не складывается, потому, что критерии правды не совпадают.

Борзый пытается примерить поведение оппонента на свои понятия, по которым получается, что, если тот не демонстрирует превосходящий уровень агрессии, то однозначно проиграл. Оппонент примеряет поведение противника на свои стандарты, по которым получается, что, если у него есть только оскорбления, значит, аргументов у него нет, а значит, проиграл он. И в рамках этого противостояния информационная война переходит в войну форматов, в рамках которой каждый старается вытеснить формат другого, чтобы установить свой, и вести дальнейшее разбирательство по его правилам.

Войну форматов может вести с не приемлющим право сильного и псевдоборзый, рассчитывающий на то, что проверять его состоятельность никто не станет. И тогда параллельно претензии «твой формат не правый», к нему может быть и претензия «да ты и в своём формате даже ему не соответствуешь». Только для такого деятеля может быть понятной лишь вторая, и к информационной войне по этому поводу он может сводить весь диалог.

Отличить реальную борзость от псевдоборзости обычно легче, чем думают некоторые. Потому, что, когда маленькая собачка тявкает, всем понятно, что почему она это делает и на что рассчитывает. И со стороны это заметно тем сильнее, чем более развит наблюдатель, но у маленькой собачки такая же маленькая голова, и этой головой она (видимо) думает, что все думают так, как она рассчитывает (раз уж изображает гавканье зачем-то). И аналогично этому и поведение псевдоборзого со стороны может быть куда понятнее, чем он рассчитывает. Просто разбирать это для более развитого оппонента не самое важное, т.к. будь он хоть трижды состоятельным в этом вопросе, это самого главного вопроса не изменит.

Когда такое противостояние ведёт готовый подтверждать свои угрозы делом, но только возможности для того не предоставляется, у него может появиться ещё одна проблема в том, что ему могут не поверить даже в этом. Не поверить из-за таких вот несостоятельных, которые только вид делают, что они грозные, и разбирать их принципиально не интересно. Его это может отдельно досаждать и злить, в чём он может винить кого угодно, только не себя. Однако выбрав жизнь по праву сильного, он сам же закладывает в свою позицию и обман. Потому, что право сильного – это навязывание своей воли поперёк интересов другого. А для этого используется как насилие, так и обман, и кто использует обе эти вещи, имеет преимущество перед тем, кто использует только одно. И поскольку правда живущего по праву сильного может существовать лишь при условии его победы, а побеждает обычно тот, кто имеет преимущество, условиями его природы заложена необходимость использования обмана. И встав на этот путь, он становится резидентом его правил, и от того, кто ведёт с ним информационную войну по поводу своей грозности, он получает всего лишь разновидность того, что сам же и принял и наверняка использует в других вопросах. И когда эта проблема, как репейники, за ним тащится в диалог с тем, кто живёт по другим принципам, он получает недоверие, застуженное тем выбором, который он сам же и сделал.

Что касается собачьей правды, то есть и ещё одно расхождение её с человечьей. Собака может лаять, потому что не имеет возможности укусить, а кусать не может, потому, что есть заборы, привязи, и прочие результаты человеческой деятельности. И когда она в силу последних, будучи ограниченной в возможностях, облаивает прохожих, её «могу порвать», которое воспринимается, как «не можешь». И когда она облаивает представителя вида, который решал всё от и до по вопросам, что она может, а что нет, вплоть до того, быть её породе на свете или нет, и положение которого доминирует над её положением, её «могу порвать» является правдой только для неё, а с точки зрения человека называется «брешешь!».

И когда собаку сажают на цепь, она не кусает того, кто сажает, а сажает он её потому, что знает, что, если не посадит, и она кого-то может покусать, и когда его самого могут посадить (и уже не на цепь), что не посадить её оказывается нельзя. И за этим стоят такие правовые отношения, в которых интересы тех, кто ходит мимо, доминируют над её интересами, и их воля напрямую (или косвенно) выражена в том положении, которое каждый в конечном итоге занимает. Но только собака об этом не думает в том охвате, которое соответствует человеческому пониманию, потому, для неё это всё слишком сложно, и в её более узком кругозоре её правда занимает куда больше значения, чем в человечьем.

Аналогично этому и в человеческом обществе борзый элемент далеко не всегда может позволить себе всё, что хотел бы. И далеко не всегда полноценно понимает, что на самом деле за этим стоит, и даже не всегда хочет всего того, чего хотел бы, если бы кое-кто не решал, что ему можно позволять а что нет, и что ему можно хотеть, а о чём лучше даже и не мечтать. И когда он прёт со своим «я бы тебе набил бы морду, если бы не…», то подразумевает, что он высшее звено эволюционной цепи. Но за этим «если бы не…» как раз и стоят правовые отношения, созданные обществом, в которых проявлены интересы тех, на кого он пытается наезжать, и в определённой форме может даже может быть проявлена и их воля. И всё это реализовано на таком уровне, который соответствует их пониманию, а не его. И потому, когда он наезжает своими угрозами и оскорблениями, которые является самыми что ни на есть виртуальными, они могут восприниматься именно в силу их виртуальности как тот же самый брех.

Так же позиция борзого несёт множество несостыковок, с которыми ему приходится мириться, но на которые закрывать глаза у его идейных противников никакого резона нет. И в эти несостыковки его можно натыкать так, что ответить вразумительно ему будет нечего, и тогда он окажется в положении того, кому нечего возразить, а понять свою неправоту толи не хватает ума, толи не умеет он признавать свои ошибки.

Например: когда борзый качок с шеей толще головы и амбициями шире интеллекта наезжает на интеллигентного очкарика, в своём понимании он доказывает своё однозначное превосходство. И вот он ему обосновывает посредством прямого текста, кто он есть и что он есть, и тот ничего не отвечает, и стоит, обтекая всеми теми понятиями, которые были на него излиты. И в понимании борзгого он доказал своё превосходство по всем мыслимым фронтам. Других фронтов для него не существует; он король ситуации, и высшее звено эволюции. И этот момент для него и есть вся его правда, которая ему интересна. Но вот незадача: встречает однажды этот качок на улице большую и серьёзно настроенную собаку без привязи, которая его облаивает так, что лучше даже не шевелится, и стоит, не пытаясь в защиту своего достоинства ни движения сделать ни голоса подать. И с её точки зрения она его опускает. И доминирует своей сущностью на его сущностью по всем мыслимым для неё фронтам точно так же, как он доминировал над тем очкариком. Что же делать? Остаётся только выход в человечьих понятиях.

В человечьем понимании есть много чего, что радикально меняет ситуацию. В том числе понимание того, что может и делает в своей жизни человек, чего собаке не понять и не повторить. Почему она может лаять лишь там, где ей попустили те, кто решают, чему попустить, а что не стерпеть. Какие у человека технически возможности воздействовать на ситуацию, чтобы усмирить любую собаку, если будет очень надо, и насколько будет бессильна перед этим будет она, если он это решит. Понимание того, почему надо быть выше того, чтобы вернуться со стволом, и приложить её, если попытается снова позволить свою наглость. И чему равна на самом деле разница в их достоинстве в связи с этими и подобными вещами.

Но только вот незадача: ты либо используешь это понимание, и тогда и заставляешь себя понимать, что в ситуации с очкариком ты со стороны выглядишь так же, либо не хочешь этого понимать там, но и тут тогда признаёшь, что ты ниже собаки. Но только вот у борзого обычно двойные стандарты: тут видите ли не считается, а там считается. А кто извивается в двойных стандартах, того всегда можно натыкать в вопросы, на которые вразумительного ответа у него не будет. А у кого нет ответов, держать ответ за свои слова и не могут; они могут только побрехать и уйти.

Яндекс.Метрика